Плаксивая девчонка, постоянно влезающая в неприятности и втягивающая в них других. Вечная жертва. Хитрая лисица, ведущая собственную игру. Предательница, купленная одним из кукловодов.
Я видел столько масок и был так уверен в их справедливости, что не замечал очевидного.
Аристократка? Как я вообще мог прилепить к ней это убогое звание?
Она сидела на полотняной постели, поджав под себя ноги, и рассказывала. Всё — от того момента, как нашла меня в лесу, и заканчивая тем, как мы вдвоём провалились под лёд в озерные воды. Её трясло от воспоминаний минутной давности, она часто обрывала фразу на половине; руки, положенные поверх одеяла, нервно подрагивали. И в этом нескончаемом рассказе не было ни единого слова о чудесном спасении — только заново переживаемые боль и смерть.
Я слушал.
Ловил каждое слово, каждую прерывистую паузу. И не видел ни самолюбования, ни хвастовства — одну голую жёсткую правду. Такую онемевшими губами выдают погорельцы сразу после пожара, такую едва выговаривают несбывшиеся утопленники после спасения. Это потом истории обрастают домыслами, нелепыми подробностями, выдумками; но когда человек рассказывает о случившемся спустя минуту после потрясения, он никогда не лжет. Он говорит то, что видел и чувствовал — не прибавить и не отнять.
… Выходит, что мы шли по одному пути, но с разных сторон. Внутренне я некрасиво обрадовался — Хороми не слышала моего признания. А значит, не надо мучиться в попытках исправить положение и объясниться за сказанное.
Я только сейчас обратил внимание на её неестественно скрюченные побелевшие пальцы. Дотронулся: они были так холодны, будто впитали в себя всю зимнюю стужу.
— Пошевели.
Она неуверенно подвигала кистями; пальцы с трудом приподнялись и вновь сложились в полугорсть.
— Сегодня отыщем тебе лекаря, — мягко сказал, предчувствуя сопротивление. — А завтра мы уезжаем отсюда. Больше никаких приключений. Доедем до ближайшего городка, снимем комнату. Будем гулять на все, что осталось.
— А как же…
— Им всем придётся подождать, — твёрдо ответил я, подтыкая со всех сторон вокруг неё одеяло.
Она слабо помотала головой.
— Мы не успеем. У нас всего три осколка, и, посмотри на них, это меньше половины зеркала.
— Я не собираюсь отказываться от поисков, — я посмотрел ей прямо в глаза. — Но не сейчас. Несколько дней это потерпит. И, потом, полагаю, в интересах колдуна сделать так, чтобы мы успели найти оставшиеся.
Хороми вынужденно рассмеялась.
— Главное, гулять не на морозе.
— Вот видишь, — подмигнул я. — Раз шутишь, то все образуется.
***
Я принципиально больше не вынимал осколки. Избегал воды и металла по возможности. Умываясь, научился крепко зажмуриваться.
Следующим утром, после того, как лекарь осмотрел руки Хороми и посоветовал кровопускание, за что едва был не прибит на месте разгневанной хозяйкой, мы покинули село вместе с огромным обозом, отправившимся в городок неподалёку на зимнюю ярмарку. Шкуры и меха, мед и орехи, бочки невесть с чем и мясо — все это было нагромождено друг на друга и свалено в несколько больших старых саней; но мы с Хороми сумели отыскать местечко среди этой кучи. Ехать до городка было несколько часов, и за небольшую плату местные мужики с радостью согласились нас домчать по заснеженной дороге. Перед этим я у них же прикупил выделанную заячью шкурку и заставил Хороми погрузить руки в тёплый мех. Будем надеяться, что в городе, помимо шарлатанов, отыщется стоящий врачеватель.
Я нисколько не сомневался в своём решении тронуться с едва насиженного места.
Во-первых, оба — и колдун, и ткачиха — поставили на меня. Это означало одно: они уверены, что достать оставшиеся части могу только я.
Во-вторых, у нас в руках три осколка. А зеркало штука хрупкая, даже если это истинное зеркало. Его можно ненароком и разбить.
В-третьих, и, пожалуй, это было самое важное, меня страшно разозлило, как с нами обошлись в последний раз. Я полностью уверился, что произошедшее — исключительно дело рук колдуна. Зашвырнул в чужой мир и оставил там подыхать, ещё и отправив туда Хороми. Очень мило с его стороны. Ну не по своей же воле я вдруг свалился с тропы, чтобы угодить под огромную кучу снега?
Хочет получить осколки? Пусть валяет. Засунет меня ещё куда-нибудь — я просто ничего не буду делать.
Хороми к моей идее отнеслась настороженно.
— А если он снова тебя умирать отправит? Ты думаешь, я буду спокойно сидеть и смотреть на это?
— Ты впрямь полагаешь, — я немного поерзал, устраиваясь поудобнее, — что если мы принесём им, как домашние собачки, в зубах все осколки, они нам улыбнутся, помашут ручкой и отпустят на все четыре стороны?
Хороми молча уставилась на мешок орехов, поставленный между нами. На его туго затянутой верхушке виднелась небольшая дырочка. Если расширить отверстие, то можно знатно набить орехами карманы.
— Это ничего не изменит, — продолжал я убеждать её. Треклятый мешок притягивал взгляд магнитом, я не выдержал и отвернулся, совсем ненадолго. — Главное, что они в нас нуждаются сильнее, чем мы в них.
— Ага, — мрачно изрекла Хороми, поправляя воротник плаща, — и именно поэтому они найдут способы напомнить об этом. Нашёл дураков. Ты что, забыл уже? Про растаявший замок, и про Крапиву, и про твою принцессу, — в её голосе я с удивлением услышал ноту ревности. — Не удивлюсь, если сейчас из-за поворота покажется деревня ткачей.
— Ну, это вряд ли, — не убедительно ответил я, разглядывая ещё одну дыру, на этот раз в собственном сапоге. Проклятье, а стоили они кошмарно много для той погоды, в которую их продавали. Придётся заезжать к сапожнику. — Не так уж они и всесильны. Колдун так и подавно, особенно без осколков.
— Конечно, — её сарказмом можно было колоть дрова. — Нет, Ян. Это плохое решение.
И отвернулась, чуть перевесившись вбок, чтобы поймать несколько снежных брызг из-под полозьев. Воспользовавшись моментом, я протянул руку, немножечко расширил дыру в мешке и выудил оттуда несколько орешков. Сидевший спереди мужик не обращал на нас никакого внимания: он был полностью поглощен дорогой. Ехавшие позади оживленно переговаривались между собой, изредка покрикивая на лошадей, отчего нас сопровождал однообразный шум, отлично заглушавший важный разговор.
Дорога была хорошо накатана: мы выехали с отдельного пути на развилку и спустя некоторое время оказались на длинном, бесконечно белоснежном тракте. Поля, раскинувшиеся по обе стороны, и летом наверняка радовавшие обилием растений и живности, голые силуэты когда-то шумнозелёных деревьев сейчас навевали тоску, особенно после того, как мне на ум пришёл рассказ Хороми.
Я никогда не любил зиму. Зимой всегда холодно и голодно, зимой труднее запустить руку в чужой кошелёк и практически невозможно выпросить себе милостыни на пропитание. Не нравилась мне и весна — с её вечной грязью, размазываемой под рессорами, с опустевшими за вьюжное время закромами и злой, невысыпающейся из-за длинных смен городской стражей. Осень я ненавидел всей душой — она предвещала наступление холодов. Стоит ли говорить, что единственным уважаемым мною временем было лето, с его теплом, обилием еды и воды и возможностью спать там, где тебя застанет сон. И так уж выходило, что следующего лета я мог и не дождаться. Да и будет ли оно, если никто не разбудит безумную пряху?..
Странное дело, но судьба мира меня совершенно не трогала в эту минуту. Я подумал о том, что надо было уточнить у ткачихи — весь ли мир рухнет, или только люди. В последнем случае, если что и могло заботить мой разум, так это исключительно собственная шкура.
И Хороми.
…Опять же, герцогиня наверняка не избежит общей участи — лучшей мести и придумать нельзя. Когда я ещё доберусь до неё, с моими слишком небольшими возможностями. А так все будет вполне справедливо — она, так сказать, умрёт от моей руки, пусть и косвенно.
Я зевнул во весь рот, Хороми рядом выпрямилась, перестав, наконец, глазеть на летящие по снегу полозья. Воротник её плаща озорно расстегнулся — сегодня было значительно теплее, чем вчера, почти как в конце осени. Шубку бы прикупить девчонке, да потеплее — правда, в дороге шубы куда неудобнее плащей…
— Знаешь, — сказал я задумчиво, — возможно, ты и права. Возможно.
Она с удивлением посмотрела на меня и хихикнула, углядев в моей руке горсточку украденных орешков. Я невозмутимо выбросил пустые скорлупки. И жестом предложил ей угощаться.
***
Город спал. Ещё на подъезде с холмов казалось, что россыпь домов накрыло сверху белым покрывалом: они так и стояли в сонном оцепенении, ни людей, ни карет, ни даже бродячих псов на улице.
Стражник у ворот выглядел снежной фигурой: и головной убор, и плечи были прикрыты медленно сыпавшим сверху мелким снегом. Я не совсем понял, почему он не сидел в караульной — неужто в снегопад нравится на улице возиться? — да кто их разберёт, эти местные нравы.
То ли страж оказался слишком дотошным, то ли ему было страшно скучно, но он продержал нас у ворот добрую четверть часа, тщательно проверяя поклажу. Мужики ругались, спорили, настаивали — все было бесполезно. Дошёл он и до наших саней, увидел Хороми и меня, и лицо его вытянулось.
— Кто такие? Почему не знаю?
Нечистый дёрнул меня за язык — я решил пошутить.
— Ян Виссирийский, сын недавно усопшего герцога, — гордо приосанившись, негромко бросил я ему. — И тут же шёпотом добавил, предварительно оглянувшись:
— Путешествую инкогнито.
И не глядя, всунул ему в руку звонкую монету.
Стражник, растерявшись, зажал монетку в пальцах, испуганно заморгал. В нем явно боролась похвальная служебная принципиальность и боязнь навлечь на себя гнев высокопоставленного лица. Победило второе: он нагнул голову и тихонько спросил:
— Простите, вашество… А с вами… Дама…
— Горничная, — небрежно ответил я, кивая на ворота, — ну что, долго стоять ещё?
— Понимаю, — многозначительно склонился в полупоклоне стражник, — сейчас, сейчас… Я мигом потороплю… — И, обернувшись, рявкнул поставленным караульным голосом:
— Эй вы, там! Проезжайте!
Отошёл в сторону, снял облепленный снегом головной убор, едва не подмел им дорогу:
— Счастливого пути, вашество!
Я обернулся к Хороми — за заслуженным одобрением, эка я ловко выкрутился. И наткнулся поистине на испепеляющий, выжигающий взгляд.
… И что я не так сделал?
***
В городе мы распрощались с обозом. Стражник вежливо указал на отличную гостиницу (там хотя бы клопы не заедят, вашество), от глубины сердца посоветовал зайти в ратушу — дабы не расстраивать местные власти. Я напомнил ему, что путешествую инкогнито и настоятельно попросил никого не осведомлять о моем прибытии, с чем он нехотя, но согласился. Будем надеяться, что служебное рвение городского воина не зайдёт слишком далеко.
Хороми все ещё дулась. Её обидчивость в сочетании с жертвенностью иногда просто потрясла меня. Я мысленно решил отложить выяснение отношений до тех пор, пока не решатся все насущные проблемы. Как ни странно, моё молчание прекрасно подействовало: ближе к гостинице Хороми вдруг оживилась.
— Ты хотел кутить, — сказала она мне то ли с насмешкой, то ли с упреком. — Но здесь… — и развела руками, показывая всю глупость моих намерений.
— А кто тебе сказал, — ворчливо ответил я, стараясь ставить ногу так, чтобы снег не попадал в дыру, — что мы будем делать это на улице? Поверь, под крышей возможностей не меньше.
И охнул, нечаянно провалившись в снег. Хороми задумалась, наморщив нос.
— И потом, — продолжил я, — тебе не кажется, что после всего случившегося даже просто поесть всласть, и не мерзнуть, и выспаться вволю будет выглядеть самым настоящим кутежом?
Она захохотала, как деревенская простушка, запрокинув назад голову и едва прикрывая рот. Я выдернул ногу из рыхлого сугроба, сбил с сапога налипший снег.
— Ты знаешь, что ты страшный хитрец? — заявила Хороми, отсмеявшись. Я искренне удивился:
— С чего бы это?
Она махнула рукой:
— Я согласна. Отличный выйдет отдых. Особенно, если ты постараешься больше никому не представлять меня своей горничной.
Вот в чем дело!
— Извини, — раскаяние упорно не лезло в голос, — ну прости дурака, случайно вышло, совершенно случайно!
Хороми высоко подняла брови, и на этот раз не удержался от смеха я. Она присоединилась ко мне почти сразу же: вдвоём мы, наверное, хохотали бы полчаса, если бы промокшая нога не напомнила о себе.
— Солнце уже садится, — я ткнул пальцем в полыхающий оранжевым под рваными облаками закат, — надо поторопиться. А то в темноте мы с тобой, ещё чего, заблудимся здесь.
Это была сущая правда. Город казался незнакомым лабиринтом даже мне, для которого переулки, подвальчики, рынки, лавки всегда были как родными. Здесь же устройство улиц продумывал будто пятилетний ребёнок: широкая дорога могла легко закончиться тупиком, а узенькая улочка выводила на главную городскую площадь.
Изрядно попыхтев, мы вышли-таки к искомому зданию. Выглядело оно ужасно: потрескавшаяся штукатурка волнами расходилась во все стороны, окна казались вываливающимися из своих рам, черепица местами оторвалась, обнажая внутренности чердака. В довершение ко всему нависший на крыше снег угрожал упасть прохожим на голову.
Пожалуй, отсутствие клопов было единственным достоинством этого чудного заведения. И я сразу понял причину, почему насекомые не рвались внутрь.
— Горящая свеча, — прочитал я на вывеске и тут же мрачно пошутил:
— Скорее, догорающая.
Хороми с тоской поглядела на ржавые гвозди, едва удерживавшие вывеску, потом на меня.
— Будем искать дальше?
— Честно говоря, я помню только, что стражник говорил про свечу. Про горящую, хоть убей, не припоминаю, — я рассеянно смотрел на опасно нависший надо мной сугроб. — Может, конечно, это не та «Свеча», которую мы ищем. Но здесь наверняка есть ночлег и еда, а если повезёт, то отыщется и лекарь. Поэтому пока что это нам подходит.
Она вздохнула с невыносимым облегчением, и первая вскочила на крыльцо, первая взялась за деревянное кольцо на двери. Я вошёл вторым.
И обомлел сразу от трех вещей.
Свечи. Подсвечников было не так уж много, но расположение их продумал знающий человек. Я сразу обратил внимание на два больших железных зеркала, в чьих поверхностях отражались колеблющиеся огни. Да, это было восхитительно — здесь было столько света, сколько, наверное, привыкли ставить в дворцовых залах. Ну и конечно, никакого сравнения с теми полутемными тавернами, в которых мы останавливались до сих пор.
Тепло. Несмотря на всю внешнюю ветхость, дом прогревался на совесть. Мне почти сразу захотелось скинуть плащ, чтобы не вспотеть ненароком.
И третье — запахи. Среди холодной зимы, в то время, когда в отдаленных деревеньках люди умирали от голода, в «Горящей свече», очевидно, был праздник едоков. Крепкий запах душистых яблок, будто только что принесенных из сада, аромат копченого мяса и жарящегося сала, привкус солёной рыбы, и с десяток странных, незнакомых запахов пряностей, привезенных издалека едва не сбили меня с ног.
— Мы остаёмся, — мгновенно сказал я, чуть только мы преступили порог. — Наверное, на…
— На сколько это возможно, — с лукавой улыбкой подсказала Хороми.
И я с ней полностью согласился.
***
Ледяные дороги и смерзшееся дыхание, дикий буран среди белых полей — все это затерялось далеко позади. Ярко горели свечи, вечер улыбался нам в лицо и плотно затворенные, законопаченные на зиму окна не пропускали ни одного сквозняка.
Мы заказали еды и вина. Роскошный копчёный окорок вальяжно разлегся на не маленьком блюде, запотевшую бутылку со всеми предосторожностями поместили напротив. Острый сыр — куда без него!, ароматная горячая булка, запечённые сладкие яблоки с изумительным ароматом — мы ели до отвала, ели так, будто сегодняшний день был последним в нашей жизни. Я смотрел в затуманенные глаза Хороми и кормил свою чудесную спутницу практически с рук — пальцы, несмотря на наложенную лекарем мазь, слушались её ещё очень плохо. Пил великолепное вино, за которое выложил сразу половину серебряного. Кутить так кутить.
Я был счастлив, как никогда в жизни.
Мы поднялись наверх тогда, когда разошлись последние постояльцы и владелец гостиницы мягко намекнул, что пора бы и честь знать. Нашу комнату украшала кровать, хотя меня обрадовал бы и соломенный тюфяк; прочем, после недолгого изучения темных углов отыскался и таковой. Я твёрдо предъявил на него права, намереваясь отдать спальное ложе Хороми.
Она стояла, оперевшись спиной на дверь, и с любопытством наблюдала за моими приготовлениями. Тёмные волосы причудливо оттеняли в колеблющемся свете свечи бледное лицо; глаза её из-за расширенных зрачков казались бездонными. Серое шерстяное платье без всякого декольте чётко очерчивало будто вырезанную из дерева фигуру. Я на миг застыл, потом с некоторым усилием отвёл взгляд.
— Прекрасный был вечер, — кашлянул, стараясь скрыть смущение. — Пора ложиться, чтобы утро стало ещё прекраснее.
Хороми мою шутку оценила лёгкой улыбкой, но не двинулась с места.
— Мы можем сделать его ещё прекраснее, — она склонила голову на плечо, как заправская соблазнительница.
«Это вино, — твёрдо сказал я себе. — Даже не вздумай, Ян. Утром она об этом пожалеет».
— Всё и без того замечательно, — ответил я осторожно. — Разве тебе что-то не понравилось?
Несмотря на пляшущие в тёмных зрачках огоньки, Хороми легко преодолела середину комнаты. Положила руки мне на плечи, резко подняла голову. Я оцепенел — каждое её движение буквально обжигало меня.
— Ты думаешь, что я пьяна, — тихо шепнула она, наклонясь к моему уху. — Ты ошибаешься.
— Ты очень сильно пьяна? — не удержался я.
Она сделала вид, что ничего не услышала, и просто прикоснулась своими губами к моим.
И наша комната перевернулась вверх дном.
***Я очнулся посреди глухой ночи, будто кто-то толкнул меня в бок.
Было тихо и душно. Рядом ровно дышала Хороми, сбросив половину одеяла на меня. В лунном луче изгибы её тела казались потусторонним волшебством: я замер, наслаждаясь моментом. Нет, никаких сожалений и терзаний. Всё случилось так, как должно было…
… А потом вдох кончился и пришлось вдохнуть снова. И нагретый маленькой печью воздух оказался не тёплым запахом уютного очага, а вонью начинающегося пожара.
Распирающее меня счастье вымело одним движением. Я вскочил и тут же закашлялся, буквально упав на пол — дышать было нечем, дым прибывал с каждой секундой.
Хороми сонно заворочалась, потом резко села на кровати.
— Ян? — позвала она меня встревоженно и немедленно закашлялась. — Откуда дым?
— Поднимайся скорее, — приказал я, сгребая одежду в охапку и шаря в полутьме в поисках плаща. — Скорее! Где-то горит.
Она мгновенно присоединилась ко мне. Как прекрасно, когда не надо терять время на глупые споры.
Мы ползком добрались до окна. Только бы доски выдержали, молился я как дурак, не зная кому. Только бы пролезть в это маленькое окно.
…Снежный ветер ворвался в комнату, сбивая на мгновение дым, остужая наши тела. Хороми надрывно кашляла, стоя на коленях; у меня уже заканчивался воздух в лёгких.
— Давай, — я почти хрипел. — Ну же!
Проведённая вместе ночь или чувство опасности, или все это вместе научили её доверять: она полезла вперёд ногами, зацепилась и почти повисла на деревянной перекладине.
— Быстрее!
Хороми с негромким вскриком разжала пальцы. Я шустро забрался в освободившееся отверстие, и в это мгновение комната озарилась оранжевым светом: огонь проложил себе дорогу наверх. Едва я успел соскочить, надеясь, что не придавлю собою Хороми, как пламя добралось до оконного проёма.
Сугроб ожег разгоряченные спину, шею, ноги; Хороми стоически пыталась выбраться из белой шапки снега. Я рывком поднялся, выдернул свою обнаженную подругу в узенький проулок. Следом отправил собранные вещи.
— Ян…
— Одеваемся, — времени на успокаивающие слова и долгие сборы не было. Ещё немного, и эта чудная гостиница обвалится прямо на нас, благо, ей больше некуда падать.
Хороми молчала, и я понял, что перегнул.
— Хорошо? Поболтать всегда успеем…
— Уже одеваюсь, — сказала она с озабоченной ноткой. — Тебе не кажется, что здесь… гм… слишком светло? Посмотри назад.
Я обернулся, прежде чем успел переваривать тревогу в её голосе.
Город, точнее, вся его часть позади нас, был объят пламенем. Собственно, оттого загорелась и наша гостиница: слишком плотная застройка, слишком близко стоящие друг к другу дома — с одной крыши можно перебраться на соседнюю, даже не прыгая. Один огромный костёр, в который сгодятся дрова любого сорта.
Плащи мы натягивали уже на бегу. Я с ужасом надеялся, что осколки не разбились и не выпали по дороге. Проверять было некогда: пламя ревело, грозя отхватить себе кусок человечины. Хорошо бы выбраться к воротам — если упрешься в тупик, назад дороги не будет.
Хороми бежала впереди, поминутно оглядываясь. Приходилось направлять её криками: увы, верный путь я знал слишком приблизительно. Мы вынырнули на площадь, обогнули здание учебного вида, миновали замерзший фонтанчик. С соседних улиц прибывали люди; многие проснулись и сочли долгом предупредить других, отчего вокруг начала образовываться толпа — гудящая, недовольная похожая на растревоженное шмелиное гнездо. Оно и понятно: при взгляде на пылающий костёр дураку было ясно, что этот пожар уже не потушить ничем.
Визжали, выли забытые цепные собаки. Люди уже не сдерживались: орали на прорывающихся вперёд, ругались на нерасторопность близких. Рядом женщина выронила большой таз, невидимый водоворот подхватил его и унес. Она запричитала, едва не кинулась вдогонку, едва не отпустила руку маленькой дочери; благо, девочка оказалась сообразительнее матери: вцепилась в неё и самозабвенно заревела.
На кой этой дуре таз? Она им укрываться, что ли, собралась? Я стиснул зубы, догнал Хороми и схватил её за руку. Ещё немного, и здесь начнётся смертельная давка. Люди поразительно одинаковы в своей глупости. Надо успеть выбраться.
… Я с отчаянием понял, что мы опоздали: все пространство перед воротами было запружено, забито теми, кто оказался удачливее. Люди с тюками, мешками в руках расталкивали остальных; кто-то в буквальном смысле лез по головам, впереди мне удалось разглядеть две повозки с лошадьми.
— Пропустите! — рявкнул я безнадёжно, и мой голос утонул в реве и шуме. Женщина в одном плаще, с торчащими из-под подола голыми ногами, замотала головой, громко сказала:
— Не пропустят, господин, не надейтесь даже… Там у самых ворот повозка сломалась, встала поперёк, они и пытаются вытащить…
Когда ты на самом краешке, на грани, разум осознает происходящее мгновенно. Я был готов умереть в последний день весны, потому что до него ещё тянулись половина зимы и целая весна; но в мои планы совершенно не входила сегодняшняя смерть.
Потому я весьма грубо принялся вытаскивать себя и Хороми из толпы, при необходимости щедро вознаграждая пинками пытавшихся помешать. Хороми что-то кричала мне, но вокруг стоял уже не шум, а гул.
До края было рукой подать; может, только поэтому нам удалось выбраться. Растрепанная моя спутница зло оглянулась:
— Ты что… Ты зачем?! Совсем спятил? Как мы теперь обратно?!
Я потянул её за собой:
— Там нет выхода. Забудь… Они эту телегу час будут двигать, не меньше. Всё уже. Оттуда никому не выбраться.
Она испуганно охнула:
— Как так? Там же… там же столько людей!
Я остановился, посмотрел ей в глаза. Танцующие огни пожара отражались в них оранжевыми бликами. Ещё каких-то полчаса, да что там полчаса, четверть часа, и с городом будет покончено.
— Мы ничем им не поможем. Особенно если умрём сами.
Некоторое время она бежала рядом молча, переживая сказанное, потом спохватилась:
— А мы куда?
— Ищем, — я скользил взглядом по городской стене, у которой от слова крепостная было только название. — Где-то должен быть пролом. — И предупреждая вопросы, добавил:
— Видел, когда ехали сюда.
Говорить больше не было сил: холодный воздух перехватывал дыхание. Хороми вцепилась ледяными пальцами в мои; я держал крепко, но осторожно, стараясь не причинять боли. Черные бабочки пепла кружили в воздухе стаями, огромные дома стреляли снопами искр, обваливаясь и рассыпаясь. Я ощутил жар на щеке и вместе с тем внутри: мы подобрались уже слишком близко. Что, если я неверно помнил направление? Что, если ошибся, и пролом был тупиковым?..
В сотне шагов от нас громко затрещало белое строение. Местная ратуша? Часовня? Или слишком вычурная гостиница?..
Я остановился. Стена была без единой выемки, ровнее некуда. Почерневшая от гари, но пока ещё целая. Дальше хода нет: полыхающие крыши уже причудливо сдвигались друг на друга в ожидании смертельного падения. Проскочить между пламенем и стеной, попробовать искать проход дальше — самоуничтожение. Мы будем как два жука, запертых и подоженных любопытным мальчишкой в коробке. И назад уже будет не повернуть.
— Поворачиваем, — я аккуратно перехватил её пальцы.
— Я не могу, — она действительно задыхалась. Мы и без того пробежали столько, что нам могла бы позавидовать хорошая лошадь. — Ян…
— Я сказал, поворачиваем!
Слёзы брызнули потоком, она громко всхлипнула: обиженный и одновременно разъяренный ребёнок. Я почувствовал себя страшной свиньёй.
Всего лишь на мгновение. Пока огненный ветер заботливо не дунул мне в спину.
… Мы неслись в обратную сторону. Я с холодным ужасом высчитывал расстояние, прикидывал шансы на то, что искомый пролом окажется по другую сторону. Обратно опять мимо ворот; может, я был неправ, и местные жители все ж таки умудрились вытолкнуть телегу и выбраться сами?
Хороми споткнулась и упала, от неожиданности я едва не выпустил её руку. Свалились мы вместе: зарево пожара оказалось достаточно далеко. Правда, мне бы хотелось видеть его куда дальше.
Я встал, переводя дыхание, помог ей подняться. Она уже не дышала — хрипела, согнувшись пополам. Потом с трудом сделала вдох:
— Осколки. Давай, а? Он нас вытащит. Вот увидишь!
Моя рука мгновенно нырнула в карман, пришитый изнутри на подклад плаща. Вот и выпала возможность проверить… Пальцы сразу нащупали три острых стекляшки, и сердце моё пошло ровнее. Я вздохнул:
— А ты уверена, что он не закинет нас ещё куда-нибудь?
Она выпрямилась: хрип заметно унялся. Отвернулась, сдерживая слезы, устало покачала головой:
— Ну хорошо. Я попробую быстро идти. Бежать не смогу.
Моя б воля, я понёс бы её на руках: да только мы так далеко не уйдём. К колдуну нельзя, тут Хороми неправа. Очень даже возможно, что это он устроил тут погорелище и будет рад видеть нас на очередном крючке. Да и потом, слишком много у нас долгов набралось перед ним.
Она пошла, сначала медленно, собираясь с силами, потом быстрее. Почти сразу сбавила шаг, радостно, с горящими от восторга глазами обернулась:
— Смотри!
Да, это был тот самый проем, который я заприметил с дороги. Узнаваемая треугольная форма со скосом внизу, похожая на вытянутое сердце. По ту сторону стены пролом зиял огромной дырой, здесь же его скошенные стороны накладывались друг на друга тенью. Потому мы и проскочили мимо.
— Живее, — поторопил я. Но Хороми уже ожила в предчувствии близкого спасения, с ходу повернула к дыре.
Какофония из собачьего воя, треска обваливающихся балок, гудения пламени внезапно осталась за спиной. Мы стояли на дороге в почти безмолвной тишине: за крепостной стеной метались языки огня, а здесь медленно падающий снег едва припорошил накатанную за день колею. Подул лёгкий ветер, я озабоченно посмотрел на небо. Мутный ореол вокруг полной луны обещал хорошую метель. Если поднимется пурга, пламя раздует сильнее и быстрее. Впрочем, для погибающего города время уже не имеет никакого значения: часом раньше, часом позже.
Хороми проследила за моим взглядом.
— Куда мы теперь? — она озабоченно оглянулась назад. — Обратно до деревни пешком далеко.
— Идём к воротам. Если кто-нибудь выбрался, то спросим и дорогу. Они ведь на что-то рассчитывали, когда пытались выйти из города.
— А если нет? Если они тоже не знают, куда идти?
Я остановился, притянул её к себе, обнял за талию. Посмотрел в бездонные серые глаза, на мгновение едва не забыл, что хотел сказать. Опомнился:
— Тогда я вызову нашего дорогого колдуна. Он пришлёт нам золотую карету, ну, как в прошлый раз. Ему не привыкать.
Хороми засмеялась:
— Но здесь нет капусты! Из чего он нам сделает карету?
— Ты уверена? — я серьёзно поглядел на неё, задумчиво почесал подбородок. Проклятье, щетина растёт так, будто её удобряют конским навозом. — Ну что же, мы слепим ему снежный ком. А для лошадей наделаем снежных баб. Придётся ему довольствоваться тем, что есть.
Она широко зевнула:
— Жалко, не успели доспать. Вот чего бы этому пожару не начаться утром…
— Под покровом тьмы творятся самые плохие дела, — и на миг приумолк, вспоминая, что сам был частенько причастен к этим делам. — Ну и вообще — вечер был слишком хорош, чтобы закончиться так банально.
Она чуть улыбнулась и тут же надвинула капюшон, пряча улыбку под его тенью. Вот и славно. Никаких слез и истерик, словно каждую ночь просыпается, разбуженная огнём, и каждый день заканчивает в ледяной воде. Вопрос в том, сколько она ещё так продержится, если даже мои силы уже на исходе. Я мельком глянул на руки, не выдавая интереса: Хороми засунула кисти в противоположные рукава. Греется или скрывает боль? Надо во чтобы то ни стало добраться до тёплого жилья до утра. Иначе у нас будут серьёзные, очень серьёзные проблемы.
***
До ворот мы добрались на удивление скоро. Обменялись быстрыми взглядами, Хороми выдохнула: по заснеженной дороге вверх тянулась рваная цепочка тёмных плащей и зимних тулупов. Повозок нигде видно не было.
Поравнявшись с воротами, я заглянул внутрь. Телега так и стояла невесть как, заваленная на одну сторону. Лошадь давно уже отвязали, и её не было видно. Люди большими муравьями лезли через телегу, толкались в узком проёме между воротной створой и вывернутыми вверх колёсами. Я даже удивился такой слаженности: после нашего побега во мне зародилась стойкая уверенность, что погорельцы передерутся между собой за право покинуть умирающий город. Те тычки, которыми они сейчас обменивались, выглядели довольно невинно на фоне представлявшейся мне бойни.
Мы осторожно прошли мимо, вливаясь в общий поток. Опущенные глаза, хмурые, безрадостные лица. Вчера кто-то из них владел роскошными апартаментами, а кто-то с трудом кормил большую семью, мал мала меньше. Возможно, этот человек с озлобленным лицом по правую руку от нас ещё недавно был бургомистром, а та женщина, поминутно закрывающая лицо ладонями, потеряла в огне своих близких. Пламя уравняло всех и сожгло прошлое. А будущее было слишком далеко и слишком туманно.
Я соображал, как и с кем лучше заговорить. Молодая мать, путающаяся в длинной одежде и истерично прижимающая ревущего ребёнка к груди; седой старик, с трудом опирающийся на сломанный сук. Два подростка тащат за собой по снегу большой тюк под окриками женщины с властным лицом; позади них плетется не то местный шут, не то дурачок: подпрыгивает на одной ноге и длинно подвывает на одной ноте.
Прямо скажем, выбирать не из кого.
Я легко догнал мальчишек, перехватил у них тюк, они с благодарностью выпустили его одновременно, не предупреждая. Женщина поспешила ко мне:
— Вы что это, а? А ну отпустите! Не трогайте! Как не стыдно, последнее отбирать!
— Прекратите, — оборвал я скандалистку на полуфразе. — Я только помочь. Мы недавно в городе и ничего из своих вещей не имеем. Идём налегке.
Она подозрительно, с прищуром взглянула на меня:
— Вы рассчитываете, что я вам заплачу за помощь?
— Нет. — Выражение её лица начало меня раздражать. — Лучше расскажите, куда все идут.
Женщина сразу как-то обмякла:
— До соседнего города три дня пути. А в деревне нас никто не примет, своих ртов хватает. Поэтому многие надеются переждать в монастыре да вернуться сюда по весне. Заново строить дома. Только вот, — она опасливо оглянулась, — думается мне, что там нам тоже не обрадуются. Хоть бы пару дней покормили, и то хлеб. Какое уж там до весны.
— А что за монастырь?
— Вы, видимо, совсем издалека? — уголки тонкого рта резко просели вниз. — Это монастырь при храме Плетения. Он большой, и даже может, вместит всех нас. Только…
— Только что?
— Говорят, что те, кто проведёт в нем один день, лишится года жизни, — она сбавила голос до шепота, и я едва её слышал. — Не знаю, правда это или нет… Мне все равно. Мне мальчишек надо накормить. Хотя бы сегодня.
— А где ваш супруг? — и я тут же мысленно выругался на свой длинный язык: лицо женщины почти посерело от моего вопроса.
— Задохнулся… Детей успел вытащить, а сам задохнулся. — Она со странным выражением отвернулась, окрикивая мальчишек. — Эй! Шевелитесь давайте!
Хороми, слышавшая конец разговора, с упреком посмотрела на меня. Я благоразумно заткнулся и потащил тюк. Монастырь так монастырь. Вряд ли у нас заберут то, чего и так нет…
Следующая глава