Рист гнал лошадь вперёд как одержимый, лишь изредка давая передышку измученному животному — да и то, чтобы наспех проверить дрожащую ниточку пульса на исхудавшем девичьем запястье. Он боялся снова не успеть — до ближайшего города далеко, а в Стрисе оставаться слишком опасно; боялся, что Грета не выдержит дикой скачки, что к рассвету бесчувственное тело на его руках омертвеет.
Ночь привычно приветствовала бледные утренние звезды, и мутное полукружье вокруг луны, лживо предвещавшее непогоду, растворилось в светлеющем небе.
Вдали показались деревянные стены с заключённым в их тесные объятия маленьким городком. В прорубленное внизу в сером дереве оконце, шумя, исправно вносил свой мутный поток ручей. Рист оглянулся — нет ли кого поблизости, и остановил лошадь.
Спрыгнул с седла, вздохнув с облегчением — которые сутки бешеной скачки давали знать о себе; осторожно спустил на траву, покрытую легким инеем, завернутую в одеяло Грету. Через десяток минут солнечный луч коснется костлявых башенок на стенах, часы на городской площади пробьют раннее утро, и ворота распахнутся, чтобы впустить в себя пришлых чужаков; а до того времени ленивых караульных ничем не проймешь.
Пока лошадь благодарно отдыхала, Рист опустился на колени. Смахнул с высокого лба несколько тёмных прядей, всмотрелся. Казалось, что Грете стало легче: спокойнее вздымалась грудь, плотнее были закрыты глаза. Но это обманчивое облегчение не смогло обмануть стража: мертвенно-прозрачной кожей, заострёнными скулами, впавшими глазницами и чёрными кругами под сомкнутыми веками на него смотрела изнаночная сторона Грани.
Жирное солнце, пыхтя, вывалилось из-за горизонта и щедро залило яркими лучами окрестности, размывая холодный туман, словно в Патакву пришло второе лето. Стало на удивление жарко, так, что Рист взмок под своим плащом. Загудели площадные часы, с натужным скрежетом поднялась вначале тугая, заржавевшая снизу, решётка, а затем и широкий деревянный щит, открывая путь в город.
Страж уложил свою ношу поперёк, и, забравшись в седло, направил лошадь вперёд.
Едва продравший глаза караульный, получив свою звонкую монету, покосился на покоившуюся на руках Риста девушку. Страж верно истолковал взгляд, и, добавив ещё серебряный, спросил:
— Не подскажешь гостиницу поближе?
Однополосник, зевая, махнул рукой вправо:
— Через пару улиц отсюда «Куриное копыто». Хозяин — ворчун ещё тот, но берет немного.
И, оглядевшись в поисках других желающих попасть в город, поплелся в свою будку — коротать время до прихода следующей смены.
«Куриное копыто»? Но, впрочем, разница невелика — надо спешить.
Возле входа в подворье, на высокой балке и впрямь было прибито копыто — только, разумеется, лошадиное. Рист толкнул ногой тяжелую дверь, и она, протяжно застонав, распахнулась внутрь.
В зале никого не было, если не считать хозяина — долговязого малого со спиной столетнего старика, угрюмо гремевшего посудой. Услышав шум, он обернулся и уставился на вошедшего с выражением, которое одинаково могло означать как: «милости просим», так и «за каким хлебом вас сюда принесло?»
Страж истолковал его взгляд верно — изловчившись, он швырнул прямо под нос владельцу гостиницы санг — вопреки собственным наставлениям, которыми Рист потчевал Грету перед отбытием из столицы. Золото явно подняло настроение хозяину, и он соизволил вопросительно изогнуть бровь.
— Комнату, — бросил Рист, — горячей воды. И… не найдется ли у вас курицы?
— Жареной или копченой? — немой рот наконец-то заговорил.
— Живой, — ответствовал страж. Руки его начали неметь от тяжести. — Мне нужно приготовить лекарство для моей больной супруги.
Хозяин медленно перевел взгляд на девушку, завернутую в одеяло, затем — на постояльца. Зеленый глаз выразил явное недоверие, граничащее с враждебностью, а карий — алчность. Страж, где только не бывавший, впервые встретил человека, способного глядеть одновременно с двумя разными выражениями.
На стол лег еще один золотой, и содержатель гостиницы потерял всякий интерес к происходящему. Сграбастав монету куцой ручонкой, на которой не хватало безымянного пальца, и которое и впрямь было похоже на куриное копыто (если таковое существовало бы в природе), он крикнул служанку. Несколько распоряжений, и гости, поднявшись по лестнице, очутились во вполне удобной комнате с широченной кроватью, застеленной благопристойной периной.
Прислужница принесла горячей воды, и, с любопытством покосившись на господина, собравшегося самостоятельно мыть свою молодую «жену», отправилась подбирать вещи для гостьи.
Рист бережно погрузил легкое, как перышко, тело в глубокую бадью. Черные синяки на бедрах, руках и груди, длинные, плохо заживающие, полосы на спине, выпирающие ребра заставили его сжать зубы. Он пожалел, что не хватило времени тогда, в притоне — будь в запасе хоть один час, разговор с содержательницей борделя вышел бы совсем иным.
Когда все раны были обработаны, а Грета, так и не открывшая глаз, надежно укрыта теплым одеялом, страж спустился вниз — мимо кухни, в маленький дворик, притаившийся за широким боком гостиницы. Там шустрая девчонка поймала ему птицу и принесла, по просьбе, пустую посудину.
***
Влив в иссохший рот последние капли, страж осторожно положил девушку обратно на постель, а сам откинулся назад. Ночь безостановочной скачки, частое пользование графитом давали о себе знать — он вымотался настолько, что, казалось, коснись голова подушки, как глаза тут же закроются.
Грета пила кровь нехотя, с трудом, подчиняясь инстинктам, изредка слегка приоткрывая глаза. Хорошо хоть, способность глотать не была утрачена безвольным телом, и Ристу удалось её немного напоить.
Горьковатая жидкость не могла утолить антарский голод и заменить человеческую, ценную кровь, но придать сил, помочь вырваться из цепких лап Грани — вполне. На то и была вся надежда; достать в чужом городе замороженный пакет невозможно — следовало как-то дотянуть до Лисира, до дома Крины. Там у стража будут развязаны руки; там найдется так нужная девочке еда, а Крина не откажется провести инициацию. Он оставит дочь презиса на некоторое время в Приграничье и вернется в Анарео — чтобы отыскать, наконец, виновных в смерти Тиура.
Рист сбросил стоптанную обувь и вытянул ноги. И сам не заметил, как его сморил сон.
***
Проснулся страж, когда в комнате похолодало. Дело близилось к вечеру.
Рист с удовлетворением отметил, что щеки Греты порозовели, и дышит она уже совсем спокойно, хоть и изредка вздрагивает в глубоком сне. Руки и ноги девушки потеплели, темные круги под глазами почти исчезли, черты распрямились. Она сделала еще один шаг на сторону живых.
Прислужница, возникшая в дверях, чтобы узнать, «принести ли господину ужин», цепким, любопытствующим взглядом охватила спальню.
— Какой красивый браслет, — с оттенком зависти произнесла девчонка, разглядывая свисавшую из-под одеяла тонкую руку.
По спине Риста пополз холодок.
— Я спущусь вниз, — бесстрастно заявил он, думая, что еще могла заметить служанка. И резко сменил тему:
— Много ли у вас бывает постояльцев?
Девчонка радостно защебетала, обрадовавшись внезапному вниманию. Страж с трудом выпроводил её; закрыв комнату снаружи на ключ, спустился вниз.
Зал на этот раз был наполовину полон; несколько забулдыг хлебали пиво из больших деревянных кружек; трое мастеровых играли в карты, переругиваясь; еще пара юношей пили на спор вино, то и дело наливая себе пряный напиток в высокие стеклянные кубки.
Рист приютился в углу; быстро проглотив скромный ужин, он решил сходить во двор — проведать лошадей. Проходя мимо кухни, случайно услышал щебечущий голос:
— А браслет-то, браслет из такого красивого камня, ни разу такого не видывала! Голубой, как небо весной, и сделан, как живой — маааленькой такой ящеркой…
Страж, уже миновавший коридорный поворот, остановился и напряженно прислушался.
Несколько секунд стояла тишина, а затем мужской нахальный голос ответил:
— Что ты несешь, Ганка? Такие браслеты только антары и носят. Откуда у наших постояльцев антарские браслеты?
— Клянусь, чтоб мне света не видеть! — вскрикнула девка. — Или я, по-твоему, ослепла совсем? Ящерка там была, совсем как живая… И камень, камень красивый такой!
— Это что же, — медленно произнес другой, — хозяин твой антаров привечает? А он разве не знает, что нынче другие времена пришли и пиявок принято давить, а не кормить?
Названная Ганкой тихо пискнула и осеклась: поняла, видать, что сболтнула лишнего. Рист понял: в гостинице им задерживаться не стоит. Да и в городе, пожалуй, тоже.
Он развернулся, чтобы пройти обратно и едва не уперся прямо в чужую грудь — обладатель нахального голоса был выше его почти на голову.
— А ты, похоже, и есть тот самый антар? — тот с нескрываемым любопытством разглядывал его. — Ганка, это он?
Бледная, как смерть, девушка, просочилась наружу и прижалась к стене.
— Ганка, я тебя спрашиваю!
Ганка, дрожа, кивнула.
Скрытый до того широкой спиной и полумраком узкого коридора острый кухонный нож исподтишка рванулся вверх — точным ударом метя в левое подреберье, чтобы проложить себе путь к еще бьющемуся сердцу стража.
Рист уклонился мгновенно, быстрым движением перемещаясь вправо и заходя за спину врагу. Враг оказался ученым и левой рукой, с короткого замаха, ударил прямо в лицо. Из разбитого носа, заливая рот и подбородок, хлынула кровь.
Задохнувшись, страж отшатнулся назад. Нахальный повторил финт, на этот раз метя в грудину. Рист не стал отвечать или перехватывать удар: он просто нырнул человеку в ноги и врезался головой в мягкий, податливый живот.
От сильной боли под дыхом парень нехорошо всхлипнул, пытаясь вдохнуть резко ставший горячим воздух, и по инерции влетел в стенку, которой оканчивался коридор. Страж в прыжок оказался рядом и добавил нахальному ладонью — туда же, где встречались друг с другом ребра.
Лицо жертвы, возомнившей себя охотником, посерело, и человек завалился набок. Нож он выронил еще раньше, и тот, теперь совершенно бесполезный, лежал на полу, угрожающе поблескивая в полутьме.
Ганка, о которой все забыли, завизжала.
— Помогите! Помогите! Убивают!
Рист влепил ей оплеуху — девка ненадолго заткнулась — и рванулся обратно, к лестнице, не дожидаясь, пока сбежится всё «Куриное копыто» вместе с хозяином во главе.
***
Грета, слава небесам, была там же, где он её оставил, и даже поза антара ничуть не изменилась. Рист подхватил девушку на руки, пинком распахнул прикрытые ставни — благо, здесь были окна и наверху — и уже на ходу раздавил бусину во рту. Сейчас прежде всего нужна скорость — стражу совсем не улыбалось воевать со всей гостиницей, к тому же спуск с такой высоты, с ношей на руках мог оказаться не совсем удачным.
Мир вокруг, и без того причудливо серый, привычно окрасился в черно-белые цвета. Темные створки окна, белая рубаха из льна и угольно-черные штаны антара, чернеющая внизу землю.
Рист прыгнул, и уже в прыжке почувствовал неладное. Словно вокруг все мигнуло, мигнуло, вспыхнуло и погасло.
За секунду до приземления он отчетливо разглядел бледно-голубую льняную ткань на теле Греты. Магия прекратила действовать.
Выбор был невелик: смягчить падение для себя или уберечь Грету.
Рист предпочел второе.
Всё, что он успел — это завалиться на бок, крепко держа обеими руками бесчувственное тело. Пронзительная боль острым стилетом прошила спину с правой стороны — треснула пара ребер, не меньше.
Страж, кривясь от боли, повернулся на спину — вроде цел. С трудом поднялся. От удара об землю разнылась старая рана на плече; правое бедро украсилось здоровенным кровоподтеком, проглядывающим сквозь порвавшуюся ткань.
Вцепившись в драгоценную ношу, он захромал в сторону конюшни. Девушка показалась ему в два раза тяжелее, чем раньше.
***
Зал «Куриного копыта» наполнялся обычно после заката солнца. К тому времени, как раздался отчаянный визг Ганки, здесь было уже не меньше двух десятков людей. Рабочие, заскочившие пропустить после тяжелого дня кружечку пива, крепко сбитые мастеровых, любящие порассуждать о несправедливости мира, студенты с хилой порослью над верхней губой, местный кузнец с подмастерьем и дружки Уве — того самого нахального малого, окончившего жизнь встречей с гематитовым кинжалом.
Хозяин, услышав вопль, оторвался от приготовления грога и степенно кивнул настороженно приподнявшимся молодчикам: мол, сам разберусь. Шагнул в сторону кухни, намереваясь задать трепку нарушившей общее спокойствие девке-прислужнице.
И нос к носу столкнулся с вылетевшей из бокового коридора растрепанной бледной Ганкой. Несколько мгновений она смотрела на него, безмолвно разевая рот, затем схватила за рукав и в замершей тишине, под десятком любопытных взглядов, закричала:
— Убили! Уве убили! Антары, кровопийцы проклятые! Это все они! Они!
Собутыльники Уве, намеревавшиеся в этот вечер весело провести время, разом встали. В воздухе повис шум сдвигающихся стульев: это при слове «кровопийцы» поднялись мастеровые. Остальные начали шумно переговариваться.
— Эй, девка, не ори! — прикрикнул один из троицы — плотный белобрысый крепыш. — Где он?
— Там, — всхлипнула Ганка, и показала — вглубь темной извилистой ленты коридора.
Узкие стены не вместили всех любопытствующих, поэтому часть галдящих осталась снаружи. Увидев распластанное грубое тело, острый нож погибшего на полу, крепыш помрачнел.
— Таак, — тихо процедил он. — А ну-ка пошли, тряхнем хозяина.
Его друзья, переглянувшись, согласно кивнули.
Владелец таверны тем временем перепоручил рыдающую от близости смерти Ганку заботам других слуг. Разного цвета глаза уставились на вышедших в зал.
— Эй, — остановился перед ним белобрысый. — Ты чего это, Копыто, зажрался? Пиявок на постой пускаешь? Доброты людской не ценишь? Верно я говорю, народ? — обернулся он.
Сзади одобрительно зашумели.
— Дело парень говорит! Мало они из нас, что ли, крови выпили? На кол их! — раздались выкрики. Сзади послышалось предложение: мол, не худо было бы сжечь и Копыто вместе с его забегаловкой.
— Где они? — крепыш схватил за ворот, не давая тому и шевельнуться.
Бледнее, чем Ганка несколько мгновений назад, хозяин униженно принялся уверять «добрых людей», что никаких антаров не знает, а если б знал, то ни в коем разе не дал бы им приюта под своей крышей.
— Пусть Ганка покажет, — сказал товарищ белобрысого.
— Сжечь их, и дело с концом! — крикнул кто-то громко. — Чего разбираться-то!
Хозяин побелел, как полотно, комкая тряпку, которой недавно вытирал расплескавшийся грог. Крепыш кивнул дружкам, и те рванулись вперед, в сторону кухни, где перепуганная до смерти Ганка вытирала зареванное лицо передником.
***
Они успели вовремя — деревянный щит с треском опустился за спиной у вырвавшихся на свободу лошадей. Караульный проводил их очумевшим взглядом.
— Эээй!.. — донеслось сзади.
Рист не оглянулся — промедление сейчас могло обойтись сразу в две жизни. Грета, крепко привязанная к спине животного, лежала навзничь, раскинув руки по обе стороны лошадиного крупа. Это было настоящим везением: две отдохнувших лошади в стойлах «Куриного копыта». Значит, скачку можно чуть растянуть во времени; если повезет, преследователям наскучит погоня еще до городских ворот.
Страж хорошо знал людей: они предпочтут оторваться на ком-нибудь, кто попадется им под рукой, чем провести долгие изнуряющие часы в седле.
***
Когда деревянные стены и мутный ручей остались далеко позади, а ночь обступила их непроглядной тьмой, Рист перешел на рысь. В полной темноте лошадь легко может повредить ногу; оставаться на дороге, на виду у случайных и неслучайных путников — настоящее самоубийство, а один конь долго не протянет — до истинного Приграничья еще больше суток.
Круглолицая луна вырвалась из-за черных туч и страж облегченно вздохнул: можно было прибавить шаг. И в тот самый миг, когда он подстегнул ногами животное, мучивший его с минуты неудачного падения вопрос разрешился.
Он похолодел. Отсчитал, сколько дней прошло после отъезда из Анарео.
Беда оказалась не в графите — бусины были созданы верно, искуснее не придумаешь.
Магия не подействовала, потому что Рист забыл. Забыл, что после назначенной встречи с Тиуром ему нужно было поставить привычный укол. Ввести вакцину, которая не только защищала стража от антарского венума, но и будила его кровь, заставляя её работать слаженно, как часы, вместе с магической частью графита.
Он потряс головой, еще раз посчитал. На этот раз — сколько истекло времени с предыдущего укола. Как, как можно было забыть? Это ведь так просто — отсчитать нужные дни. Нельзя было отходить от назначенного срока! Нельзя было сбиваться и думать об убийстве друга, о мести, о дочери презиса, сбежавшей от своих родичей!
Больше суток до Лисира. Какой шанс, что двое доберутся до Приграничья?.. Учитывая, с каким настроением их встретили в этот раз на постоялом дворе…
Рист оскалился и ударил лошадь по впалым бокам.
***
Нельзя уложить почти полтора суток в одну темную ночь, что и подтвердила лошадь, споткнувшаяся за несколько часов пути до Лисира.
Скорбное солнце, то и дело теряющееся в пелене серых обрывков облаков, палило не хуже, чем вчера; животные уже почти хрипели — от бешеной скачки, жары и ненависти к своим седокам. Как бы он ни старался давать им отдых в пути, времени было слишком мало.
Рист слез с упавшего коня, заглянул в глаза. В окрасившихся красными прожилками белках читалась невыносимая боль. Охромевшая, переломанная нога была подогнута под тяжелое тело.
Страж вынул кинжал, чтобы подарить легкую, быструю смерть.
***
Тонкие лисирийские башни, одни из самых высоких в Патакве, показались спустя час. Рист шел, держа за повод жеребца, везущего Грету — нагружать его еще и собой он не решился. Слава небесам, убежище было ближе города. Страж повернул на неуловимую, прячущуюся среди жухлой травы и порыжевшего мха, тропинку.
Миновав треть пути, он остановился. Снял с измученной, уставшей спины девушку. Потрепал по гриве.
— Спасибо, — шепнул в слабо подергивающееся ухо. — Ты свободен.
Конь дернул ушами, ударил себя хвостом, и тихо, чуть слышно заржал.
— Иди, — повторил Рист.
Дальше тропа вела вверх, круто, к вершине горы. Булыжники, заросшие кружевами лишайников, острый щебень под ногами — верная гибель для загнанной лошади.
Жеребец словно понял человека: попятился, неторопливо повернулся и двинулся обратно.
Он шел и шел, а солнце вставало все выше, пока не добралось до зенита. Страж стер ноги до крови, ушибленное бедро ныло, отдавая пульсирующими толчками внутрь, но хуже всего приходилось груди — боль пронзала правый бок при каждом его вздохе. Руки от тяжести ноши дрожали, грозя сорваться и уронить дочь презиса на острые камни. Жара заливала потом лицо, и Рист уже почти ничего не видел перед собой, когда память и ноги подсказали ему, что они, наконец, добрались.